Охота в полном объеме из библиотеки Мошкова. Английский вариант millenium edition Lewis Carroll. The hunting of the snark из проекта Гуттенберга
Льюис Кэрролл. Охота на Снарка
Lewis Carroll. The hunting of the snark
London, 1876
Перевод с английского Григория Кружкова
ТАК ЧТО НЕ СПРАШИВАЙ, ЛЮБЕЗНЫЙ ЧИТАТЕЛЬ,
ПО КОМ ЗВОНИТ КОЛОКОЛЬЧИК БАЛАБОНА.
Мартин Гарднер
ОХОТА ПУЩЕ НЕВОЛИ
Русская поговорка
ПРОЛОГ ПЕРЕВОДЧИКА
Сперва -- два слова о том,
что такое Снарк и с чем его едят.
(Разумеется, испросив прощения
у тех читателей, которые отлично знают,
что такое Снарк
(хотя, по правде сказать,
знать этого не может никто
(даже автор этого не знал)).)
Итак,
ВО-ПЕРВЫХ, ВО-ВТОРЫХ И В-ТРЕТЬИХ
Во-первых, было два основоположника литературы абсурда --
Эдвард Лир, издавший несколько "Книг нонсенса", и Льюис
Кэрролл, издавший сперва "Алису в стране чудес", потом "Алису в
Зазеркалье", а потом (в марте 1876 года) "Охоту на Снарка".
Во-вторых, Льюис Кэрролл тридцать лет преподавал
математику в Колледже Церкви Христа, что в городе Оксфорде,
написал за свою жизнь много ученых книг и чуть ли не сто тысяч
писем разным людям -- взрослым и детям, немножко заикался и
замечательно фотографировал.
В-третьих, написал он свою поэму для детей и посвятил
маленькой девочке (но не Алисе Лиддел, дочери декана Колледжа,
которой он посвятил "Страну Чудес", а другой -- Гертруде
Чатауэй, с которой он познакомился на каникулах. Вообще,
Кэрролл дружил и переписывался со многими девочками. И
правильно делал, потому что разговаривать с ними намного
интереснее, чем с профессорами.) Написал-то он для детей, да
взрослые оттягали поэму себе: дескать, глубина в ней
необыкновенная, не дай Бог ребеночек провалится. Только, мол,
sages and grey - haired philosophers (то есть, мудрецы и
поседелые философы) способны понять, где там собака зарыта. И
пошли толковать так и сяк,
Главное ведь что? Искали, стремились, великие силы на это
положили... Доходили, правда, до них слухи, люди-то добрые
предупреждали, что Снарк может и Буджумом оказаться, да все
как-то надеялись, что обойдется, что -- не может того быть. Тем
более, когда такой пред водитель с колокольчиком!
Не обошлось. Ситуация обыкновенная, очень понятная. Тут
можно представить себе и предприятие обанкротившееся, и
девушку, разочаровавшуюся в своем "принце", и ... Стоит ли
продолжать? Все, что начинается за здравие, а кончается за
упокой, уложится в эту схему.
В 40-х годах появилась такая теория, что Снарк -- это
атомная энергия (и вообще научный прогресс), а Буджум --
ужасная атомная бомба (и вообще все, чем мы за прогресс
расплачиваемся).
Можно думать (и это едва ли не всего естественнее для нас
с вами), что Снарк -- это некая социальная утопия, а Буджум --
чудовище тоталитаризма, в объятья которого попадают те, что к
ней (к утопии) стремятся. Так сказать, за что боролись, на то и
напоролись.
Можно мыслить и более фундаментально. Тогда "Охота на
Снарка" предстанет великой экзистенциальной поэмой о бытии,
стремящемся к небытию, или новой "Книгой Экклезиаста" --
проповедью о тщете (но проповедью, так сказать, "вверх
тормашками").
А может быть, дело как раз в том, что перед нами творение
математика, то есть математическая модель человеческой жизни и
поведения, допускающая множество разнообразных подстановок.
Искуснейшая модель, честное слово! Недаром один оксфордский
студент утверждал, что в его жизни не было ни единого случая,
чтобы ему (в самых разнообразных обстоятельствах) не
вспомнилась строка или строфа из "Снарка", идеально подходящая
именно к этой ситуации.
Страшно и подступиться к такой вещи переводчику. Вот ведь
вам задача.
БЛОХУ ПОДКОВАТЬ!
Вообще, переводить игровые, комические стихи непросто.
Как ни исхитряйся, как ни тюкай молоточком, хотя и дотюкаешься
до конца и вроде бы сладишь дело, -- не пляшет аглицкая блошка,
не пляшет заморская нимфозория! Тяжелы подковки-то.
А нужно ли это делать, вообще, -- вот вопрос. Ведь и сам
Снарк -- зверюга абсурдная, а тут его еще надо переснарковать,
да перепереснарковать, да перевыснарковать. Суета в квадрате
получается и дурная бесконечность. Но в конце концов сомнения
были отброшены и к делу приступлено. Принцип перевода выбран с
особым расчетом: хотелось, чтобы вещь оставалась английской и в
тоже время естественно приложимой к русской ситуации. Снарк
остался Снарком и Буджум Буджумом ввиду их широкой
международной известности, других же персонажей пришлось
малость перекрестить. Предводитель Bellman получил имя Балабона
(за свой председательский колокольчик и речистость), другие
члены его команды выровнялись под букву "Б": дело в том, что у
Кэрролла они все начинаются на одну букву, и это ох как
неспроста! Мясник (Butcher), весьма брутальный тип,
благополучно превратился в брутального же Браконьера. Оценщик
описанного имущества (Broker) -- в Барахольщика. Гостиничный
мальчишка на побегушках (Boots), не играющий никакой роли в
сюжете, -- в Билетера (а почему бы нет?). Адвокат (Barrister)
претерпел самую интересную метаморфозу -- он сделался отставной
козы Барабанщиком и при этом Бывшим судьей. Значит, так ему на
роду написано. Ничего, пусть поддержит ударную группу
(колокольчик и барабан) этого обобщенного человеческого
оркестра, где каждый трубит, как в трубу, в свою букву "Б" --
быть, быть, быть! На этой опти-мистической (то есть отчасти и
мистической) ноте мы закончим и плавно выпятимся за кулису.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Балабон, капитан и предводитель,
Билетер,
барахольщик,
шляпный Болванщик,
отставной козы Барабанщик, он же Бывший судья,
Бильярдный маэстро,
банкир,
Булочник, он же Огрызок, Дохляк и пр.;
Бо6ер,
браконьер,
А ТАКЖЕ
Снарк,
Буджум,
Хворобей,
Кровопир,
Призрак дядюшки,
Видения Суда,
Обитатели гор и другие.
ВОПЛЬ ПЕРВЫЙ. ВЫСАДКА НА БЕРЕГ
'Вот где водится Снарк!' -- возгласил Балабон.
Указав на вершину горы;
И матросов на берег вытаскивал он,
Их подтягивал за вихры.
'Вот где водится Снарк! Не боясь, повторю:
Вам отваги придаст эта весть.
Вот где водится Снарк! В третий раз говорю.
То, что трижды сказал, то и есть'.
Был отряд на подбор! Первым шел Билетер
Дальше следовал шляпный Болванщик,
Барахольщик с багром, чтоб следить за добром
И козы отставной Барабанщик.
Биллиардный маэстро -- -отменный игрок
Мог любого обчистить до нитки;
Но Банкир всю наличность убрал под замок
Чтобы как-то уменьшить убыткики
Был меж ними Бобер, на уловки хитер,
По канве вышивал он прекрасно
И, по слухам, не раз их от гибели спас.
Но вот как -- -совершен но неясно.
Был там некто, забывший на суше свой зонт,
Сухари и отборный изюм,
Плащ, который был загодя отдан в ремонт,
И практически новый костюм.
Тридцать восемь тюков он на пристань привез.
И на каждом -- свой номер и вес;
Но потом как-то выпустил этот вопрос
И уплыл в путешествие без.
Можно было б смириться с потерей плаща
Уповая на семь сюртуков
И три пары штиблет; но. пропажу ища,
Он забыл даже, кто он таков.
Его звали: 'Эй, там!' или 'Как тебя бишь!
Отзываться он сразу привык
И на 'Вот тебе на и на 'Вот тебе шиш`,
И на всякий внушительный крик.
Ну а тем. кто любил выражаться точней
Он под кличкой иной Оыл знаком.
В кругу самом близком он звался 'огрызком
В широких кругах -- дохляком
'И умом не Сократ, и лицом не Парис, --
Отзывался о нем Балабон. --
Но зато не боится он Снарков и крыс,
Крепок волей и духом силен!'
Он с гиенами шутки себе позволял,
Взглядом пробуя их укорить,
И однажды под лапу с медведем гулял.
Чтобы как-то его подбодрить.
Он как Булочник, в сущности, взят был на борт,
Но позднее признаньем потряс,
Что умеет он печь только Базельский торт,
Но запаса к нему не запас.
Их последний матрос, хоть и выглядел пнем, --
Это был интересный пенек:
Он свихнулся на Снарке, и только на нем,
Чем вниманье к себе и привлек.
Это был Браконьер, но особых манер:
Убивать он умел лишь Бобров,
Что и всплыло поздней, через несколько дней,
Вдалеке от родных берегов.
И вскричал Балабон, поражен, раздражен:
'Но Бобер здесь один, а не пять!
И притом это -- мой, совершенно ручной,
Мне б его не хотелось терять'.
И, услышав известье, смутился Бобер,
Как-то съежился сразу и скис,
И обеими лапками слезы утер,
И сказал: 'Неприятный сюрприз"
Кто-то выдвинул робко отчаянный план:
Рассадить их по двум кораблям.
Но решительно не пожелал капитан
Экипаж свой делить пополам.
'И одним кораблем управлять нелегко,
Целый день в колокольчик звеня,
А с двумя (он сказал) не уплыть далеко,
Нет уж, братцы, увольте меня!'
Билетер предложил, чтобы панцирь грудной
Раздобыл непременно Бобер
И немедленно застраховался в одной
Из надежных банкирских контор.
А Банкир, положение дел оценя,
Предложил то, что именно надо:
Договор страхованья квартир от огня
И на случай ущерба от града.
И с того злополучного часа бобер,
Если он с браконьером встречался,
Беспричинно грустнел, отворачивал взор
И как девушка скромно держался.
ВОПЛЬ ВТОРОЙ. РЕЧЬ КАПИТАНА
Балабона судьба им послала сама:
По осанке, по грации -- лев!
Вы бы в нем заподозрили бездну ума,
В первый раз на него поглядев.
Он с собою взял в плаванье Карту морей,
На которой земли -- ни следа;
И команда, с восторгом склонившись над ней
Дружным хором воскликнула: 'Да!'
Для чего, в самом деле, полюса, параллели,
Зоны, тропики и зодиаки?
И команда в ответ: 'В жизни этого нет,
Это -- чисто условные знаки.
На обыденных картах-слова, острова,
Все сплелось, перепуталось -- жуть!
А на нашей, как в море, одна синева,
Вот так карта -- приятно взглянуть!'
Да, приятно... Но вскоре после выхода в море
Стало ясно, что их капитан
Из моряцких наук знал единственный трюк --
Балабонить на весь океан.
И когда иногда, вдохновеньем бурля,
Он кричал: 'Заворачивай носом!
Носом влево, а корпусом -- право руля!' --
Что прикажете делать матросам?
Доводилось им плыть и кормою вперед,
Что, по мненью бывалых людей,
Характерно в условиях жарких широт
Для снаркирующих кораблей.
И притом Балабон -- говорим не в упрек --
Полагал, и уверен был даже,
Что раз надо, к примеру, ему на восток,
То и ветру, конечно, туда же.
Наконец с корабля закричали: 'Земля!' --
И открылся им брег неизвестный.
Но, взглянув на пейзаж, приуныл экипаж:
Всюду скалы, провалы и бездны.
И, заметя броженье умов, балабон
Произнес утешительным тоном
Каламбурчик, хранимый до черных времен, --
Экипаж отвечал только стоном.
Он им рому налил своей щедрой рукой,
Рассадил, и призвал их к вниманью,
И торжественно (дергая левой щекой)
Обратился с докладом к собранью:
'Цель близка, о сограждане! Очень близка!'
(Все поежились, как от морозу.
Впрочем, он заслужил два-три жидких хлопка,
Разливая повторную дозу.)
'Много месяцев плыли мы, много недель,
Нам бывало и мокро, и жарко,
Но нигде не видали -- ни разу досель! --
Ни малейшего проблеска Снарка.
Плыли много недель, много дней и ночей,
Нам встречались и рифы, и мели;
Но желанного Снарка, отрады очей,
Созерцать не пришлось нам доселе.
Так внемлите, друзья! Вам поведаю я
Пять бесспорных и точных примет,
По которым поймете -- если только найдете,-
Кто попался вам -- Снарк или нет.
Разберем по порядку. На вкус он не сладкий,
Жестковат, но приятно хрустит,
Словно новый сюртук, если в талии туг,
И слегка привиденьем разит.
Он встает очень поздно. Так поздно встает
(Важно помнить об этой примете),
Что свой утренний чай на закате он пьет,
А обедает он на рассвете.
В-третьих, с юмором плохо. Ну, как вам сказать?
Если шутку он где-то услышит,
Как жучок, цепенеет, боится понять
И четыре минуты не дышит.
Он, в-четвертых, любитель купальных кабин
И с собою их возит повсюду,
Видя в них украшение гор и долин.
(Я бы мог возразить, но не буду.)
В-пятых, гордость! А далее сделаем так:
Разобьем их на несколько кучек
И рассмотрим отдельно -- Лохматых Кусак
И отдельно -- Усатых Колючек.
Снарки, в общем, безвредны. Но есть среди них.
(Тут оратор немного смутился.)
Есть и БУДЖУМЫ...' Булочник тихо поник
И без чувств на траву повалился.
ВОПЛЬ ТРЕТИЙ. РАССКАЗ БУЛОЧНИКА
И катали его, щекотали его,
Растирали виски винегретом,
Тормошили, будили, в себя приводили
Повидлом и добрым советом.
И когда он очнулся и смог говорить,
Захотел он поведать рассказ.
И вскричал Балабон: 'Попрошу не вопить!
И звонком возбужденно затряс.
Воцарилася тишь. Доносилося лишь,
Как у берега волны бурлили
Когда тот, кого звали 'Эй, как тебя бишь',
Речь повел в ископаемом стиле.
'Я, -- он начал, -- из бедной, но честной семьи...'
'Перепрыгнем вступленье -- и к Снарку! --
Перебил капитан. -- Если ляжет туман,
Все труды наши выйдут насмарку'.
'Сорок лет уже прыгаю, боже ты мой! --
Всхлипнул Булочник, вынув платок. --
Буду краток: я помню тот день роковой,
День отплытья -- о, как он далек!
Добрый дядюшка мой (по нему я крещен)
На прощание мне говорил...'
'Перепрыгнули дядю!' -- взревел Балабон
И сердито в звонок зазвонил.
'Он учил меня так, -- не смутился Дохляк, --
Если Снарк -- просто Снарк, без подвоха,
Его можно тушить, и в бульон покрошить,
И подать с овощами неплохо.
Ты с умом и со свечкой к нему подступай,
С упованьем и крепкой дубиной,
Понижением акций ему угрожай
И пленяй процветанья картиной...'
'Замечательный метод! -- прервал Балабон. --
Я слыхал о нем, честное слово.
Подступать с упованием (я убежден) --
Это первый закон Снарколова!
'... Но, дружок, берегись, если вдруг набредешь
Вместо Снарка на Буджума. Ибо
Ты без слуху и духу тогда пропадешь,
Не успев даже крикнуть 'спасибо'.
Вот что, вот что меня постоянно гнетет,
Как припомню -- потеет загривок,
И всего меня этак знобит и трясет,
Будто масло сбивают из сливок.
Вот что, вот что страшит...' -- 'Ну, заладил опять!
Перебил предводитель в досаде.
Но уперся Дохляк: 'Нет, позвольте сказать!
Вот что, вот что я слышал от дяди
.
И в навязчивом сне Снарк является мне
Сумасшедшими, злыми ночами;
И его я крошу, и за горло душу,
И к столу подаю с овощами.
Но я знаю, что если я вдруг набреду
Вместо Снарка на Буджума -- худо!
Я без слуху и духу тогда пропаду
И в природе встречаться не буду'.
ВОПЛЬ ЧЕТВЕРТЫЙ. НАЧАЛО ОХОТЫ
Балабон покачал головой: 'Вот беда!
Что ж вы раньше сказать не сумели?
Подложить нам такую свинью -- и когда! --
В двух шагах от намеченной цели.
Все мы будем, конечно, горевать безутешно,
Если что-нибудь с вами случится;
Но зачем же вначале вы об этом молчали,
Когда был еще шанс воротиться?
А теперь -- подложить нам такую свинью! --
Снова вынужден вам повторить я'.
И со вздохом Дохляк отвечал ему так:
'Я вам все рассказал в день отплытья.
Обвиняйте в убийстве меня, в колдовстве.
В слабоумии, если хотите;
Но в увертках сомнительных и в плутовстве
Я никак не повинен, простите.
Я в тот день по-турецки вам все объяснил,
Повторил на фарси, на латыни;
Но сказать по-английски, как видно, забыл
Это мучит меня и поныне'.
'Очень, очень прискорбно, -- пропел Балабон.
Хоть отчасти и мы виноваты.
Но теперь, когда этот вопрос разъяснен,
Продолжать бесполезно дебаты.
Разберемся потом, дело нынче не в том,
Нынче наша забота простая:
Надо Снарка ловить, надо Снарка добыть --
Вот обязанность наша святая.
Его надо с умом и со свечкой искать,
С упованьем и крепкой дубиной,
Понижением акций ему угрожать
И пленять процветанья картиной!
Снарк -- серьезная дичь! Уж поверьте, друзья,
Предстоит нам совсем не потеха;
Мы должны все, что можно, и все, что нельзя,
Совершить -- но добиться успеха.
Так смелей же вперед -- ибо Англия ждет!
Мы положим врага на лопатки!
Кто чем может себя оснащай! Настает
Час последней, решительной схватки!'
Тут Банкир свои слитки разменял на кредитки
И в гроссбух углубился угрюмо,
Пока Булочник, баки разъерошив для драки,
Выколачивал пыль из костюма.
Билетер с Барахольщиком взяли брусок
И лопату точили совместно,
Лишь Бобер продолжал вышивать свой цветок,
Что не очень-то было уместно, --
Хоть ему Барабанщик ( и Бывший судья)
Объяснил на примерах из жизни,
Как легко к вышиванию шьется статья
Об измене гербу и отчизне.
Бедный шляпный Болванщик, утратив покой,
Мял беретку с помпончиком белым,
А Бильярдный маэстро дрожащей рукой
Кончик носа намазывал мелом.
Браконьер нацепил кружевное жабо
И скулил, перепуган до смерти;
Он признался, что очень боится 'бо-бо'
И волнуется, как на концерте.
Он просил: *Не забудьте представить меня,
Если Снарка мы встретим в походе'.
Балабон, неизменную важность храня,
Отозвался: 'Смотря по погоде'.
Видя, как Браконьер себя чинно ведет,
И Бобер, осмелев, разыгрался;
Даже Булочник, этот растяпа, -- и тот
Бесшабашно присвистнуть пытался.
'Ничего! -- предводитель сказал. -- Не робей!
Мы покуда еще накануне Главных дел.
Вот как встретится нам ХВОРОБЕИ
Вот тогда пораспустите нюни!'
ВОПЛЬ ПЯТЫЙ. УРОК БОБРА
И со свечкой искали они, и с умом,
С упованьем и крепкой дубиной,
Понижением акций грозили притом
И пленяли улыбкой невинной.
И решил браконьер в одиночку рискнуть,
И, влекомый высокою целью,
Он бесстрашно свернул на нехоженый путь
И пошел по глухому ущелью.
Но рискнуть в одиночку решил и Бобер,
Повинуясь наитью момента
И при этом как будто не видя в упор
В двух шагах своего конкурента.
Каждый думал, казалось, про будущий бой,
Жаждал подвига, словно награды! --
И не выдал ни словом ни тот, ни другой
На лице проступившей досады.
Но все уже тропа становилась, и мрак
Постепенно окутал округу,
Так что сами они не заметили, как
Их притерло вплотную друг к другу.
Вдруг пронзительный крик, непонятен и дик,
Над горой прокатился уныло;
И Бобер обомлел, побелев точно мел,
И в кишках Браконьера заныло.
Ему вспомнилась милого детства пора,
Невозвратные светлые дали --
Так похож был тот крик на скрипенье пера,
Выводящего двойку в журнале.
*Это крик Хворобья' -- громко выдохнул он
И на сторону сплюнул от сглазу. --
Как сказал бы теперь старина Балабон,
Говорю вам по первому разу.
Это клич Хворобья! Продолжайте считать,
Только в точности, а не примерно.
Это -- песнь Хворобья! -- повторяю опять.
Если трижды сказал, значит, верно'.
Всполошенный бобер скрупулезно считал,
Всей душой погрузившись в работу,
Но когда этот крик в третий раз прозвучал,
Передрейфил и сбился со счету.
Все смешалось в лохматой его голове,
Ум за разум зашел от натуги.
'Сколько было вначале -- одна или две?
Я не помню-шептал он в испуге.
'Этот палец загнем, а другой отогнем..
. Что-то плохо сгибается палец;
Вижу, выхода нет -- не сойдется ответ',-
И заплакал несчастный страдалец
'Это -- легкий пример, -- заявил Браконьер.
Принесите перо и чернила;
Я решу вам шутя этот жалкий пример,
Лишь бы только бумаги хватило'.
Тут Бобер притащил две бутылки чернил,
Кипу лучшей бумаги в портфеле...
Обитатели гор выползали из нор
И на них с любопытством смотрели.
Между тем Браконьер, прикипая к перу,
Все строчил без оглядки и лени,
В популярном ключе объясняя Бобру
Ход научных своих вычислений.
'За основу берем цифру, равную трем
(С трех удобней всего начинать),
Приплюсуем сперва восемьсот сорок два
И умножим на семьдесят пять.
Разделив результат на шестьсот пятьдесят
(Ничего в этом трудного нет),
Вычтем сто без пяти и получим почти
Безошибочно точный ответ.
Суть же метода, мной примененного тут,
Объяснить я подробней готов,
Если есть у вас пара свободных минут
И хотя бы крупица мозгов.
Впрочем, вникнуть, как я, в тайники бытия,
Очевидно, способны не многие;
И поэтому вам я сейчас преподам
Популярный урок зоологии'.
И он с пафосом стал излагать матерьял
(При всеобщем тоскливом внимании)
Забывая, что вдруг брать людей на испуг
Неприлично в приличной компании.
'Хворобой -- провозвестник великих идей,
Устремленный в грядущее смело;
Он душою свиреп, а одеждой нелеп,
Ибо мода за ним не поспела.
Презирает он взятки, обожает загадки,
Хворобейчиков держит он в клетке
И в делах милосердия проявляет усердие,
Но не жертвует сам ни монетки.
Он на вкус превосходней кальмаров с вином,
Трюфелей и гусиной печенки.
(Его лучше в горшочке хранить костяном
Или в крепком дубовом бочонке.)
Вскипятите его, остудите во льду
И немножко припудрите мелом,
Но одно безусловно имейте в виду:
Не нарушить симметрию в целом!'
Браконьер мог бы так продолжать до утра,
Но -- увы! -- было с временем туго;
И он тихо заплакал, взглянув на Бобра,
Как на самого близкого друга.
И Бобер ему взглядом признался в ответ,
Что он понял душою за миг Столько,
сколько бы он и за тысячу лет
Не усвоил из тысячи книг.
Они вместе в обнимку вернулись назад,
И воскликнул Банкир в умилении:
'Вот воистину лучшая нам из наград
За убытки, труды и терпение!'
Так сдружились они, Браконьер и Бобер
(Свет не видел примера такого!),
Что никто и нигде никогда с этих пор
Одного не встречал без другого.
Ну а если и ссорились все же друзья
(Впрочем, крайне беззубо и вяло),
Только вспомнить им стоило песнь Хворобья
И размолвки их как не бывало!
ВОПЛЬ ШЕСТОЙ. СОН БАРАБАНЩИКА
И со свечкой искали они, и с умом,
С упованьем и крепкой дубиной,
Понижением акций грозили притом
И пленяли улыбкой невинной.
И тогда Барабанщик (и Бывший судья)
Вздумал сном освежить свои силы,
И возник перед ним из глубин забытья
Давний образ, душе его милый.
Ему снился таинственный сумрачный Суд
И внушительный Снарк в парике
И с моноклем в глазу, защищавший козу.
Осквернившую воду в реке.
Первым вышел Свидетель, и он подтвердил,
Что артерия осквернена.
И по просьбе Судьи зачитали статьи,
По которым вменялась вина.
Снарк (защитник) в конце выступления взмок --
Говорил он четыре часа;
Но никто из собравшихся так и не смог
Догадаться, при чем тут коза.
Впрочем, мненья присяжных сложились давно,
Всяк отстаивал собственный взгляд,
И решительно было ему все равно,
Что коллеги его говорят.
-- Чтозагалиматья! -- -возмутился Судья.
Снарк прервал его: -- Суть не в названьях,
Тут важнее, друзья, сто восьмая статья
Уложения о наказаньях.
Обвиненье в измене легко доказать,
Подстрекательство к бунту -- труднее,
Но уж в злостном банкротстве козу обвинять,
Извините, совсем ахинея.
Я согласен, что за оскверненье реки
Кто-то должен быть призван к ответу,
Но ведь надо учесть то, что алиби есть,
А улик убедительных нету.
Господа! -- тут он взглядом присяжных обвел. --
Честь моей подзащитной всецело
В вашей власти. Прошу обобщить протокол
И на этом суммировать дело.
Но Судья никогда не суммировал дел --
Снарк был должен прийти на подмогу;
Он так ловко суммировать дело сумел,
Что и сам ужаснулся итогу.
Нужно было вердикт огласить, но опять
Оказалось Жюри в затрудненье:
Слово было такое, что трудно понять,
Где поставить на нем ударенье.
Снарк был вынужден взять на себя этот труд,
Но когда произнес он: ВИНОВЕН! --
Стон пронесся по залу, и многие тут
Повалились бесчувственней бревен.
Приговор зачитал тоже Снарк -- у Судьи
Не хватило для этого духу.
Зал почти не дышал, не скрипели скамьи,
Слышно было летящую муху.
Приговор был: 'Пожизненный каторжный срок,
По отбытьи же оного -- штраф'. --
Гип-ура! -- раза три прокричало Жюри,
И Судья отозвался: Пиф-паф!
Но тюремщик, роняя слезу на паркет,
Поуменьшил восторженность их,
Сообщив, что козы уже несколько лет,
К сожалению, нету в живых.
Оскорбленный Судья, посмотрев на часы,
Заседанье поспешно закрыл.
Только Снарк, верный долгу защиты козы,
Бушевал, и звенел, и грозил.
Все сильней, все неистовей делался звон --
Барабанщик очнулся в тоске:
Над его головой бушевал Балабон
Со звонком капитанским в руке.
ВОПЛЬ СЕДЬМОЙ. СУДЬБА БАНКИРА
И со свечкой искали они, и с умом,
С упованьем и крепкой дубиной,
Понижением акций грозили притом
И пленяли улыбкой невинной.
И Банкир вдруг почуял отваги прилив
И вперед устремился ретиво;
Но -- увы! -- обо всем, кроме Снарка, забыв,
Оторвался он от коллектива.
И внезапно ужасный пред ним Кровопир
Появился, исчадие бездны,
Он причмокнул губами, и пискнул Банкир,
Увидав, что бежать бесполезно.
-- Предлагаю вам выкуп -- семь фунтов и пять,
Чек выписываю моментально! --
Но в ответ Кровопир лишь причмокнул опять
И притом облизнулся нахально.
Ах, от этой напасти, от оскаленной пасти
Как укрыться, скажите на милость?
Он подпрыгнул, свалился, заметался, забился,
И сознанье его помутилось...
Был на жуткую гибель Банкир обречен,
Но как раз подоспела подмога. --
Я вас предупреждал! -- заявил Балабон,
Прозвенев колокольчиком строго.
Но Банкир слышал звон и не ведал, где он,
Весь в лице изменился, бедняга,
Так силен был испуг, что парадный сюртук
У него побелел как бумага.
И запомнили все странный блеск его глаз,
И как часто он дергался, будто
Что-то важное с помощью диких гримас
Объяснить порывался кому-то.
Он смотрел сам не свой, он мотал головой,
Улыбаясь наивней ребенка,
И руками вертел, и тихонько свистел,
И прищелкивал пальцами звонко.
-- Ах, оставьте его! -- предводитель сказал.
Надо думать про цель основную.
Уж закат запылал над вершинами скал:
Время Снарком заняться вплотную!
ВОПЛЬ ВОСЬМОЙ. ИСЧЕЗНОВЕНИЕ
И со свечкой искали они, и с умом,
С упованьем и крепкой дубиной,
Понижением акций грозили притом
И пленяли улыбкой невинной.
Из ущелий уже поползла темнота,
Надо было спешить следотопам,
И Бобер, опираясь на кончик хвоста,
Поскакал кенгуриным галопом.
-- Тише! Кто-то кричит' -- закричал Балабон.
-- Кто-то машет нам шляпой своей.
Это -- Как Его Бишь, я клянусь, это он,
Он до Снарка добрался, ей-ей!
И они увидали: вдали, над горой,
Он стоял средь клубящейся мглы,
Беззаветный Дохляк -- Неизвестный Герой --
На уступе отвесной скалы.
Он стоял, горд и прям, словно Гиппопотам,
Неподвижный на фоне небес,
И внезапно (никто не поверил глазам)
Прыгнул в пропасть, мелькнул и исчез.
'Это Снарк!' -- долетел к ним ликующий клик,
Смелый зов, искушавший судьбу,
Крик удачи и хохот... и вдруг, через миг,
Ужасающий вопль: 'Это -- Бууу!..'
И -- молчанье! Иным показалось еще,
Будто отзвук, похожий на "-джум",
Прошуршал и затих. Но, по мненью других,
Это ветра послышался шум.
Они долго искали вблизи и вдали,
Проверяли все спуски и списки,
Но от храброго Булочника не нашли
Ни следа, ни платка, ни записки.
Недопев до конца лебединый финал,
Недовыпекши миру подарка,
Он без слуху и духу внезапно пропал --
Видно, Буджум ошибистей Снарка!
КОНЕЦ
Английский вариант с проекта Гуттенберга http://www.gutenberg.org
THE HUNTING OF THE SNARK
Lewis Carroll
THE MILLENNIUM FULCRUM EDITION 1.2
THE HUNTING OF THE SNARK
an Agony in Eight Fits
by
Lewis Carroll
PREFACE
If--and the thing is wildly possible--the charge of writing nonsense
were ever brought against the author of this brief but instructive
poem, it would be based, I feel convinced, on the line (in p.4)
"Then the bowsprit got mixed with the rudder sometimes."
In view of this painful possibility, I will not (as I might) appeal
indignantly to my other writings as a proof that I am incapable of
such a deed: I will not (as I might) point to the strong moral purpose
of this poem itself, to the arithmetical principles so cautiously
inculcated in it, or to its noble teachings in Natural History--I will
take the more prosaic course of simply explaining how it happened.
The Bellman, who was almost morbidly sensitive about appearances, used
to have the bowsprit unshipped once or twice a week to be revarnished,
and it more than once happened, when the time came for replacing it,
that no one on board could remember which end of the ship it belonged
to. They knew it was not of the slightest use to appeal to the Bellman
about it--he would only refer to his Naval Code, and read out in
pathetic tones Admiralty Instructions which none of them had ever been
able to understand--so it generally ended in its being fastened on,
anyhow, across the rudder. The helmsman used to stand by with tears in
his eyes; he knew it was all wrong, but alas! Rule 42 of the Code, "No
one shall speak to the Man at the Helm," had been completed by the
Bellman himself with the words "and the Man at the Helm shall speak to
no one." So remonstrance was impossible, and no steering could be done
till the next varnishing day. During these bewildering intervals the
ship usually sailed backwards.
As this poem is to some extent connected with the lay of the Jabberwock,
let me take this opportunity of answering a question that has often been
asked me, how to pronounce "slithy toves." The "i" in "slithy" is long,
as in "writhe"; and "toves" is pronounced so as to rhyme with "groves."
Again, the first "o" in "borogoves" is pronounced like the "o" in
"borrow." I have heard people try to give it the sound of the "o" in
"worry". Such is Human Perversity.
This also seems a fitting occasion to notice the other hard works in
that poem. Humpty-Dumpty's theory, of two meanings packed into one word
like a portmanteau, seems to me the right explanation for all.
For instance, take the two words "fuming" and "furious." Make up your
mind that you will say both words, but leave it unsettled which you will
first. Now open your mouth and speak. If your thoughts incline
ever so little towards "fuming," you will say "fuming-furious;" if they
turn, by even a hair's breadth, towards "furious," you will say
"furious-fuming;" but if you have the rarest of gifts, a perfectly
balanced mind, you will say "frumious."
Supposing that, when Pistol uttered the well-known words--
"Under which king, Bezonian? Speak or die!"
Justice Shallow had felt certain that it was either William or Richard,
but had not been able to settle which, so that he could not possibly say
either name before the other, can it be doubted that, rather than die,
he would have gasped out "Rilchiam!"
Fit the First
THE LANDING
"Just the place for a Snark!" the Bellman cried,
As he landed his crew with care;
Supporting each man on the top of the tide
By a finger entwined in his hair.
"Just the place for a Snark! I have said it twice:
That alone should encourage the crew.
Just the place for a Snark! I have said it thrice:
What I tell you three times is true."
The crew was complete: it included a Boots--
A maker of Bonnets and Hoods--
A Barrister, brought to arrange their disputes--
And a Broker, to value their goods.
A Billiard-marker, whose skill was immense,
Might perhaps have won more than his share--
But a Banker, engaged at enormous expense,
Had the whole of their cash in his care.
There was also a Beaver, that paced on the deck,
Or would sit making lace in the bow:
And had often (the Bellman said) saved them from wreck,
Though none of the sailors knew how.
There was one who was famed for the number of things
He forgot when he entered the ship:
His umbrella, his watch, all his jewels and rings,
And the clothes he had bought for the trip.
He had forty-two boxes, all carefully packed,
With his name painted clearly on each:
But, since he omitted to mention the fact,
They were all left behind on the beach.
The loss of his clothes hardly mattered, because
He had seven coats on when he came,
With three pairs of boots--but the worst of it was,
He had wholly forgotten his name.
He would answer to "Hi!" or to any loud cry,
Such as "Fry me!" or "Fritter my wig!"
To "What-you-may-call-um!" or "What-was-his-name!"
But especially "Thing-um-a-jig!"
While, for those who preferred a more forcible word,
He had different names from these:
His intimate friends called him "Candle-ends,"
And his enemies "Toasted-cheese."
"His form is ungainly--his intellect small--"
(So the Bellman would often remark)
"But his courage is perfect! And that, after all,
Is the thing that one needs with a Snark."
He would joke with hyenas, returning their stare
With an impudent wag of the head:
And he once went a walk, paw-in-paw, with a bear,
"Just to keep up its spirits," he said.
He came as a Baker: but owned, when too late--
And it drove the poor Bellman half-mad--
He could only bake Bridecake--for which, I may state,
No materials were to be had.
The last of the crew needs especial remark,
Though he looked an incredible dunce:
He had just one idea--but, that one being "Snark,"
The good Bellman engaged him at once.
He came as a Butcher: but gravely declared,
When the ship had been sailing a week,
He could only kill Beavers. The Bellman looked scared,
And was almost too frightened to speak:
But at length he explained, in a tremulous tone,
There was only one Beaver on board;
And that was a tame one he had of his own,
Whose death would be deeply deplored.
The Beaver, who happened to hear the remark,
Protested, with tears in its eyes,
That not even the rapture of hunting the Snark
Could atone for that dismal surprise!
It strongly advised that the Butcher should be
Conveyed in a separate ship:
But the Bellman declared that would never agree
With the plans he had made for the trip:
Navigation was always a difficult art,
Though with only one ship and one bell:
And he feared he must really decline, for his part,
Undertaking another as well.
The Beaver's best course was, no doubt, to procure
A second-hand dagger-proof coat--
So the Baker advised it--and next, to insure
Its life in some Office of note:
This the Banker suggested, and offered for hire
(On moderate terms), or for sale,
Two excellent Policies, one Against Fire,
And one Against Damage From Hail.
Yet still, ever after that sorrowful day,
Whenever the Butcher was by,
The Beaver kept looking the opposite way,
And appeared unaccountably shy.
Fit the Second
THE BELLMAN'S SPEECH
The Bellman himself they all praised to the skies--
Such a carriage, such ease and such grace!
Such solemnity, too! One could see he was wise,
The moment one looked in his face!
He had bought a large map representing the sea,
Without the least vestige of land:
And the crew were much pleased when they found it to be
A map they could all understand.
"What's the good of Mercator's North Poles and Equators,
Tropics, Zones, and Meridian Lines?"
So the Bellman would cry: and the crew would reply
"They are merely conventional signs!
"Other maps are such shapes, with their islands and capes!
But we've got our brave Captain to thank:"
(So the crew would protest) "that he's bought us the best--
A perfect and absolute blank!"
This was charming, no doubt; but they shortly found out
That the Captain they trusted so well
Had only one notion for crossing the ocean,
And that was to tingle his bell.
He was thoughtful and grave--but the orders he gave
Were enough to bewilder a crew.
When he cried "Steer to starboard, but keep her head larboard!"
What on earth was the helmsman to do?
Then the bowsprit got mixed with the rudder sometimes:
A thing, as the Bellman remarked,
That frequently happens in tropical climes,
When a vessel is, so to speak, "snarked."
But the principal failing occurred in the sailing,
And the Bellman, perplexed and distressed,
Said he had hoped, at least, when the wind blew due East,
That the ship would not travel due West!
But the danger was past--they had landed at last,
With their boxes, portmanteaus, and bags:
Yet at first sight the crew were not pleased with the view,
Which consisted of chasms and crags.
The Bellman perceived that their spirits were low,
And repeated in musical tone
Some jokes he had kept for a season of woe--
But the crew would do nothing but groan.
He served out some grog with a liberal hand,
And bade them sit down on the beach:
And they could not but own that their Captain looked grand,
As he stood and delivered his speech.
"Friends, Romans, and countrymen, lend me your ears!"
(They were all of them fond of quotations:
So they drank to his health, and they gave him three cheers,
While he served out additional rations).
"We have sailed many months, we have sailed many weeks,
(Four weeks to the month you may mark),
But never as yet ('tis your Captain who speaks)
Have we caught the least glimpse of a Snark!
"We have sailed many weeks, we have sailed many days,
(Seven days to the week I allow),
But a Snark, on the which we might lovingly gaze,
We have never beheld till now!
"Come, listen, my men, while I tell you again
The five unmistakable marks
By which you may know, wheresoever you go,
The warranted genuine Snarks.
"Let us take them in order. The first is the taste,
Which is meagre and hollow, but crisp:
Like a coat that is rather too tight in the waist,
With a flavour of Will-o'-the-wisp.
"Its habit of getting up late you'll agree
That it carries too far, when I say
That it frequently breakfasts at five-o'clock tea,
And dines on the following day.
"The third is its slowness in taking a jest.
Should you happen to venture on one,
It will sigh like a thing that is deeply distressed:
And it always looks grave at a pun.
"The fourth is its fondness for bathing-machines,
Which is constantly carries about,
And believes that they add to the beauty of scenes--
A sentiment open to doubt.
"The fifth is ambition. It next will be right
To describe each particular batch:
Distinguishing those that have feathers, and bite,
And those that have whiskers, and scratch.
"For, although common Snarks do no manner of harm,
Yet, I feel it my duty to say,
Some are Boojums--" The Bellman broke off in alarm,
For the Baker had fainted away.
Fit the Third
THE BAKER'S TALE
They roused him with muffins--they roused him with ice--
They roused him with mustard and cress--
They roused him with jam and judicious advice--
They set him conundrums to guess.
When at length he sat up and was able to speak,
His sad story he offered to tell;
And the Bellman cried "Silence! Not even a shriek!"
And excitedly tingled his bell.
There was silence supreme! Not a shriek, not a scream,
Scarcely even a howl or a groan,
As the man they called "Ho!" told his story of woe
In an antediluvian tone.
"My father and mother were honest, though poor--"
"Skip all that!" cried the Bellman in haste.
"If it once becomes dark, there's no chance of a Snark--
We have hardly a minute to waste!"
"I skip forty years," said the Baker, in tears,
"And proceed without further remark
To the day when you took me aboard of your ship
To help you in hunting the Snark.
"A dear uncle of mine (after whom I was named)
Remarked, when I bade him farewell--"
"Oh, skip your dear uncle!" the Bellman exclaimed,
As he angrily tingled his bell.
"He remarked to me then," said that mildest of men,
"'If your Snark be a Snark, that is right:
Fetch it home by all means--you may serve it with greens,
And it's handy for striking a light.
"'You may seek it with thimbles--and seek it with care;
You may hunt it with forks and hope;
You may threaten its life with a railway-share;
You may charm it with smiles and soap--'"
("That's exactly the method," the Bellman bold
In a hasty parenthesis cried,
"That's exactly the way I have always been told
That the capture of Snarks should be tried!")
"'But oh, beamish nephew, beware of the day,
If your Snark be a Boojum! For then
You will softly and suddenly vanish away,
And never be met with again!'
"It is this, it is this that oppresses my soul,
When I think of my uncle's last words:
And my heart is like nothing so much as a bowl
Brimming over with quivering curds!
"It is this, it is this--" "We have had that before!"
The Bellman indignantly said.
And the Baker replied "Let me say it once more.
It is this, it is this that I dread!
"I engage with the Snark--every night after dark--
In a dreamy delirious fight:
I serve it with greens in those shadowy scenes,
And I use it for striking a light:
"But if ever I meet with a Boojum, that day,
In a moment (of this I am sure),
I shall softly and suddenly vanish away--
And the notion I cannot endure!"
Fit the fourth
THE HUNTING
The Bellman looked uffish, and wrinkled his brow.
"If only you'd spoken before!
It's excessively awkward to mention it now,
With the Snark, so to speak, at the door!
"We should all of us grieve, as you well may believe,
If you never were met with again--
But surely, my man, when the voyage began,
You might have suggested it then?
"It's excessively awkward to mention it now--
As I think I've already remarked."
And the man they called "Hi!" replied, with a sigh,
"I informed you the day we embarked.
"You may charge me with murder--or want of sense--
(We are all of us weak at times):
But the slightest approach to a false pretence
Was never among my crimes!
"I said it in Hebrew--I said it in Dutch--
I said it in German and Greek:
But I wholly forgot (and it vexes me much)
That English is what you speak!"
"'Tis a pitiful tale," said the Bellman, whose face
Had grown longer at every word:
"But, now that you've stated the whole of your case,
More debate would be simply absurd.
"The rest of my speech" (he explained to his men)
"You shall hear when I've leisure to speak it.
But the Snark is at hand, let me tell you again!
'Tis your glorious duty to seek it!
"To seek it with thimbles, to seek it with care;
To pursue it with forks and hope;
To threaten its life with a railway-share;
To charm it with smiles and soap!
"For the Snark's a peculiar creature, that won't
Be caught in a commonplace way.
Do all that you know, and try all that you don't:
Not a chance must be wasted to-day!
"For England expects--I forbear to proceed:
'Tis a maxim tremendous, but trite:
And you'd best be unpacking the things that you need
To rig yourselves out for the fight."
Then the Banker endorsed a blank cheque (which he crossed),
And changed his loose silver for notes.
The Baker with care combed his whiskers and hair,
And shook the dust out of his coats.
The Boots and the Broker were sharpening a spade--
Each working the grindstone in turn:
But the Beaver went on making lace, and displayed
No interest in the concern:
Though the Barrister tried to appeal to its pride,
And vainly proceeded to cite
A number of cases, in which making laces
Had been proved an infringement of right.
The maker of Bonnets ferociously planned
A novel arrangement of bows:
While the Billiard-marker with quivering hand
Was chalking the tip of his nose.
But the Butcher turned nervous, and dressed himself fine,
With yellow kid gloves and a ruff--
Said he felt it exactly like going to dine,
Which the Bellman declared was all "stuff."
"Introduce me, now there's a good fellow," he said,
"If we happen to meet it together!"
And the Bellman, sagaciously nodding his head,
Said "That must depend on the weather."
The Beaver went simply galumphing about,
At seeing the Butcher so shy:
And even the Baker, though stupid and stout,
Made an effort to wink with one eye.
"Be a man!" said the Bellman in wrath, as he heard
The Butcher beginning to sob.
"Should we meet with a Jubjub, that desperate bird,
We shall need all our strength for the job!"
Fit the Fifth
THE BEAVER'S LESSON
They sought it with thimbles, they sought it with care;
They pursued it with forks and hope;
They threatened its life with a railway-share;
They charmed it with smiles and soap.
Then the Butcher contrived an ingenious plan
For making a separate sally;
And had fixed on a spot unfrequented by man,
A dismal and desolate valley.
But the very same plan to the Beaver occurred:
It had chosen the very same place:
Yet neither betrayed, by a sign or a word,
The disgust that appeared in his face.
Each thought he was thinking of nothing but "Snark"
And the glorious work of the day;
And each tried to pretend that he did not remark
That the other was going that way.
But the valley grew narrow and narrower still,
And the evening got darker and colder,
Till (merely from nervousness, not from goodwill)
They marched along shoulder to shoulder.
Then a scream, shrill and high, rent the shuddering sky,
And they knew that some danger was near:
The Beaver turned pale to the tip of its tail,
And even the Butcher felt queer.
He thought of his childhood, left far far behind--
That blissful and innocent state--
The sound so exactly recalled to his mind
A pencil that squeaks on a slate!
"'Tis the voice of the Jubjub!" he suddenly cried.
(This man, that they used to call "Dunce.")
"As the Bellman would tell you," he added with pride,
"I have uttered that sentiment once.
"'Tis the note of the Jubjub! Keep count, I entreat;
You will find I have told it you twice.
'Tis the song of the Jubjub! The proof is complete,
If only I've stated it thrice."
The Beaver had counted with scrupulous care,
Attending to every word:
But it fairly lost heart, and outgrabe in despair,
When the third repetition occurred.
It felt that, in spite of all possible pains,
It had somehow contrived to lose count,
And the only thing now was to rack its poor brains
By reckoning up the amount.
"Two added to one--if that could but be done,"
It said, "with one's fingers and thumbs!"
Recollecting with tears how, in earlier years,
It had taken no pains with its sums.
"The thing can be done," said the Butcher, "I think.
The thing must be done, I am sure.
The thing shall be done! Bring me paper and ink,
The best there is time to procure."
The Beaver brought paper, portfolio, pens,
And ink in unfailing supplies:
While strange creepy creatures came out of their dens,
And watched them with wondering eyes.
So engrossed was the Butcher, he heeded them not,
As he wrote with a pen in each hand,
And explained all the while in a popular style
Which the Beaver could well understand.
"Taking Three as the subject to reason about--
A convenient number to state--
We add Seven, and Ten, and then multiply out
By One Thousand diminished by Eight.
"The result we proceed to divide, as you see,
By Nine Hundred and Ninety Two:
Then subtract Seventeen, and the answer must be
Exactly and perfectly true.
"The method employed I would gladly explain,
While I have it so clear in my head,
If I had but the time and you had but the brain--
But much yet remains to be said.
"In one moment I've seen what has hitherto been
Enveloped in absolute mystery,
And without extra charge I will give you at large
A Lesson in Natural History."
In his genial way he proceeded to say
(Forgetting all laws of propriety,
And that giving instruction, without introduction,
Would have caused quite a thrill in Society),
"As to temper the Jubjub's a desperate bird,
Since it lives in perpetual passion:
Its taste in costume is entirely absurd--
It is ages ahead of the fashion:
"But it knows any friend it has met once before:
It never will look at a bribe:
And in charity-meetings it stands at the door,
And collects--though it does not subscribe.
"Its' flavour when cooked is more exquisite far
Than mutton, or oysters, or eggs:
(Some think it keeps best in an ivory jar,
And some, in mahogany kegs:)
"You boil it in sawdust: you salt it in glue:
You condense it with locusts and tape:
Still keeping one principal object in view--
To preserve its symmetrical shape."
The Butcher would gladly have talked till next day,
But he felt that the lesson must end,
And he wept with delight in attempting to say
He considered the Beaver his friend.
While the Beaver confessed, with affectionate looks
More eloquent even than tears,
It had learned in ten minutes far more than all books
Would have taught it in seventy years.
They returned hand-in-hand, and the Bellman, unmanned
(For a moment) with noble emotion,
Said "This amply repays all the wearisome days
We have spent on the billowy ocean!"
Such friends, as the Beaver and Butcher became,
Have seldom if ever been known;
In winter or summer, 'twas always the same--
You could never meet either alone.
And when quarrels arose--as one frequently finds
Quarrels will, spite of every endeavour--
The song of the Jubjub recurred to their minds,
And cemented their friendship for ever!
Fit the Sixth
THE BARRISTER'S DREAM
They sought it with thimbles, they sought it with care;
They pursued it with forks and hope;
They threatened its life with a railway-share;
They charmed it with smiles and soap.
But the Barrister, weary of proving in vain
That the Beaver's lace-making was wrong,
Fell asleep, and in dreams saw the creature quite plain
That his fancy had dwelt on so long.
He dreamed that he stood in a shadowy Court,
Where the Snark, with a glass in its eye,
Dressed in gown, bands, and wig, was defending a pig
On the charge of deserting its sty.
The Witnesses proved, without error or flaw,
That the sty was deserted when found:
And the Judge kept explaining the state of the law
In a soft under-current of sound.
The indictment had never been clearly expressed,
And it seemed that the Snark had begun,
And had spoken three hours, before any one guessed
What the pig was supposed to have done.
The Jury had each formed a different view
(Long before the indictment was read),
And they all spoke at once, so that none of them knew
One word that the others had said.
"You must know--" said the Judge: but the Snark exclaimed "Fudge!"
That statute is obsolete quite!
Let me tell you, my friends, the whole question depends
On an ancient manorial right.
"In the matter of Treason the pig would appear
To have aided, but scarcely abetted:
While the charge of Insolvency fails, it is clear,
If you grant the plea 'never indebted.'
"The fact of Desertion I will not dispute;
But its guilt, as I trust, is removed
(So far as related to the costs of this suit)
By the Alibi which has been proved.
"My poor client's fate now depends on your votes."
Here the speaker sat down in his place,
And directed the Judge to refer to his notes
And briefly to sum up the case.
But the Judge said he never had summed up before;
So the Snark undertook it instead,
And summed it so well that it came to far more
Than the Witnesses ever had said!
When the verdict was called for, the Jury declined,
As the word was so puzzling to spell;
But they ventured to hope that the Snark wouldn't mind
Undertaking that duty as well.
So the Snark found the verdict, although, as it owned,
It was spent with the toils of the day:
When it said the word "GUILTY!" the Jury all groaned,
And some of them fainted away.
Then the Snark pronounced sentence, the Judge being quite
Too nervous to utter a word:
When it rose to its feet, there was silence like night,
And the fall of a pin might be heard.
"Transportation for life" was the sentence it gave,
"And _then_ to be fined forty pound."
The Jury all cheered, though the Judge said he feared
That the phrase was not legally sound.
But their wild exultation was suddenly checked
When the jailer informed them, with tears,
Such a sentence would have not the slightest effect,
As the pig had been dead for some years.
The Judge left the Court, looking deeply disgusted:
But the Snark, though a little aghast,
As the lawyer to whom the defense was entrusted,
Went bellowing on to the last.
Thus the Barrister dreamed, while the bellowing seemed
To grow every moment more clear:
Till he woke to the knell of a furious bell,
Which the Bellman rang close at his ear.
Fit the Seventh
THE BANKER'S FATE
They sought it with thimbles, they sought it with care;
They pursued it with forks and hope;
They threatened its life with a railway-share;
They charmed it with smiles and soap.
And the Banker, inspired with a courage so new
It was matter for general remark,
Rushed madly ahead and was lost to their view
In his zeal to discover the Snark
But while he was seeking with thimbles and care,
A Bandersnatch swiftly drew nigh
And grabbed at the Banker, who shrieked in despair,
For he knew it was useless to fly.
He offered large discount--he offered a cheque
(Drawn "to bearer") for seven-pounds-ten:
But the Bandersnatch merely extended its neck
And grabbed at the Banker again.
Without rest or pause--while those frumious jaws
Went savagely snapping around--
He skipped and he hopped, and he floundered and flopped,
Till fainting he fell to the ground.
The Bandersnatch fled as the others appeared
Led on by that fear-stricken yell:
And the Bellman remarked "It is just as I feared!"
And solemnly tolled on his bell.
He was black in the face, and they scarcely could trace
The least likeness to what he had been:
While so great was his fright that his waistcoat turned white--
A wonderful thing to be seen!
To the horror of all who were present that day.
He uprose in full evening dress,
And with senseless grimaces endeavoured to say
What his tongue could no longer express.
Down he sank in a chair--ran his hands through his hair--
And chanted in mimsiest tones
Words whose utter inanity proved his insanity,
While he rattled a couple of bones.
"Leave him here to his fate--it is getting so late!"
The Bellman exclaimed in a fright.
"We have lost half the day. Any further delay,
And we sha'nt catch a Snark before night!"
Fit the Eighth
THE VANISHING
They sought it with thimbles, they sought it with care;
They pursued it with forks and hope;
They threatened its life with a railway-share;
They charmed it with smiles and soap.
They shuddered to think that the chase might fail,
And the Beaver, excited at last,
Went bounding along on the tip of its tail,
For the daylight was nearly past.
"There is Thingumbob shouting!" the Bellman said,
"He is shouting like mad, only hark!
He is waving his hands, he is wagging his head,
He has certainly found a Snark!"
They gazed in delight, while the Butcher exclaimed
"He was always a desperate wag!"
They beheld him--their Baker--their hero unnamed--
On the top of a neighboring crag.
Erect and sublime, for one moment of time.
In the next, that wild figure they saw
(As if stung by a spasm) plunge into a chasm,
While they waited and listened in awe.
"It's a Snark!" was the sound that first came to their ears,
And seemed almost too good to be true.
Then followed a torrent of laughter and cheers:
Then the ominous words "It's a Boo-"
Then, silence. Some fancied they heard in the air
A weary and wandering sigh
Then sounded like "-jum!" but the others declare
It was only a breeze that went by.
They hunted till darkness came on, but they found
Not a button, or feather, or mark,
By which they could tell that they stood on the ground
Where the Baker had met with the Snark.
In the midst of the word he was trying to say,
In the midst of his laughter and glee,
He had softly and suddenly vanished away---
For the Snark _was_ a Boojum, you see.
THE END